Через несколько минут, когда вокруг него собрались жена, дочь и будущий зять, Зиллейби поднял бокал.
— Выпьем же, — объявил он, — за соединение любящих душ. Правда, институт брака в том виде, в котором он поддерживается церковью и государством, представляет собой удручающе механистический подход к проблеме партнерства и практически мало чем отличается от взглядов Ноя. Человеческий дух, однако, могуч, и любви нередко удается выжить в окружении грубых социальных институтов и установок. Поэтому будем надеяться…
— Папочка, — прервала его Феррилин, — сейчас уже больше десяти, а Алан должен добраться до своего лагеря вовремя, а то его засунут «на губу» или еще куда-нибудь. Все, что тебе следует сказать, это: «Долгой жизни и долгого счастья вам обоим!»
— О! — воскликнул мистер Зиллейби. — А ты уверена, что этого достаточно? Мне кажется, это слишком лаконично. — Однако, если ты полагаешь, что подобное обращение более соответствует данным обстоятельствам, я так и скажу, дорогая. С большим удовольствием скажу.
Что он и сделал.
Алан поставил пустой бокал.
— Боюсь, слова Феррилин близки к истине, сэр. Мне действительно пора.
Зиллейби, соболезнуя, покачал головой:
— У вас сейчас тяжелое время. Как долго оно еще продлится?
Алан ответил, что надеется освободиться от службы месяца через три.
Зиллейби снова кивнул.
— Надеюсь, полученный опыт пойдет вам на пользу. Иногда мне жаль, что сам я им не обзавелся. Для первой войны был слишком молод, во вторую был откомандирован в министерство информации, хотя предпочел бы что-нибудь более интересное. Ну что ж, спокойной ночи, дружок. Это… — Тут он прервал речь, пораженный внезапной мыслью. — Боже мой!.. Мы так привыкли называть вас просто Аланом, что я, оказывается, даже не знаю вашей фамилии. Может, наведем порядок в этом деле?
Алан назвался, и они снова подали друг другу руки.
Выйдя с Феррилин в холл, Алан посмотрел на часы.
— Слушай, мне надо поторапливаться. Увидимся завтра, любимая. В шесть. Спокойной ночи, родная.
В дверях они горячо и торопливо поцеловались, и Алан сбежал по ступенькам к своей красной машине, стоявшей у подъезда. Зажигание сработало четко, мотор взревел. Алан дал газу и, выбросив фонтаны гравия из-под задних колес, умчался.
Феррилин долго смотрела на удаляющиеся красные огни машины. Постояла, прислушиваясь, пока рев мотора не превратился в едва слышный гул, затем закрыла парадную дверь. Входя в кабинет, она заметила, что часы в холле показывают 22 часа 15 минут.
Итак, в 22.15 в Мидвиче ничего неординарного еще не случилось.
С отъездом Алана мирная тишина снова распростерлась над селением, только и мечтавшим поскорее завершить свой трудовой день и приготовиться к наступлению такого же мирного и лишенного потрясений дня завтрашнего.
Окна многих коттеджей еще отбрасывали в полумрак теплого вечера желтые полосы света, отражавшегося в каплях недавно прошедшего дождя. Внезапные взрывы голосов, раздававшиеся время от времени, были не местного происхождения. Они исходили из телевизоров и прочей звучащей аппаратуры. Эти звуки как бы создавали фон, при котором большая часть жителей Мидвича готовилась отойти ко сну. Многие — самые старые и самые юные — уже спали, а хозяйки торопились наполнить кипятком свои постельные грелки.
Из «Косы и камня» выпроваживали последних клиентов, которые оттягивали свой уход, выпрашивая «посошок на дорожку». К 22.15 все, кроме Гарри Кранкхарта и Альфреда Уатта, продолжавших спор о минеральных удобрениях, уже добрались до своих жилищ.
Истекающему дню предстояло завершиться еще одним событием — приездом автобуса, который должен был доставить в Мидвич его самых светских представителей, ездивших в Трайн. После этого у Мидвича откладывать свой сон уже не было оснований.
В доме викария мисс Полли Растон в 22.15 размышляла о том, что если бы она улеглась в постель полчаса назад, то сейчас наслаждалась бы книгой, бесполезно покоившейся у нее на коленях, а не играла бы роль свидетельницы соперничества между дядей и теткой. Ибо в одном углу комнаты дядя Губерт — преподобный Губерт Либоди — пытался участвовать в передававшейся по третьей программе дискуссии о дософокловой концепции эдипова комплекса, в то время как в другом углу тетя Дора беседовала по телефону. Дядя Губерт, справедливо считая, что наука не должна быть утоплена в чепухе, уже дважды увеличивал громкость, причем звуковые возможности телевизора были далеко не исчерпаны. Винить его в том, что он и не догадывался о важности живой телефонной беседы (она казалась ему лишь пустой женской болтовней), было никак нельзя. Об этом догадаться не смог бы никто.
Звонили из Северного Кенсингтона (Лондон), где миссис Клюй вдруг ощутила нужду в своей старинной подруге миссис Либоди. К 22.15 им наконец удалось добраться до сути дела.
— А теперь, Дора, скажи — только помни, что мне нужен совершенно откровенный ответ, — как ты думаешь, в случае Кэтти, что лучше — белый шелк или белая парча?
Миссис Либоди «тянула резину». Ясно, что в таком контексте слово «откровенный» никак нельзя счесть случайностью, и, зная миссис Клюй, можно было по меньшей мере сожалеть, что она не сделала хотя бы легчайшего намека. Вероятно, атлас, думала миссис Либоди, но ей не хотелось ставить на карту столь долгую дружбу. Она попыталась нащупать верный ответ.
— Конечно, для столь юной новобрачной… Хотя Кэтти вряд ли можно считать очень юной, и поэтому…
— Разумеется, не очень юной, — согласилась миссис Клюй и замолчала.
Миссис Либоди мысленно предала анафеме как настойчивость своей подруги, так и третью программу супруга, мешавшую ей трезво мыслить и отыскивать верное решение.
— Что ж, — сказала она наконец. — И тот и другой материал очаровательны, разумеется, но для Кэтти я бы…
И в это мгновение ее голос в трубке прервался. Далеко отсюда, в Северном Кенсингтоне, миссис Клюй с нетерпением дожидалась ответа и посматривала на часы. Не дождавшись, она нажала на рычаг, а потом набрала ноль.
— Я хочу принести жалобу, — заявила миссис Клюй. — Меня только что прервали в разгар очень важного разговора.
Станция ответила, что попытается соединить ее снова. Через несколько минут миссис Клюй проинформировали о тщетности этих усилий.
— Безобразно работаете! — распалилась достойная дама. — Я подам на вас письменную жалобу! Отказываюсь оплачивать хотя бы минуту сверх фактического времени разговора. С какой это стати я стану платить за такую работу! Нас прервали точно в десять семнадцать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
